Баяндин А. Сто дней, сто ночей. Отчаянная.
Девушки нашего полка


Найти транса в москве.

ДЕВУШКИ НАШЕГО ПОЛКА     В НАШЕМ ПОЛКУ МНОГО ДЕВУШЕК. Это, конечно, не значит, что их сотня или две. Я говорю— много, потому что в других полках девушек совсем нет или почти совсем. Поэтому мы задираем нос. Все девушки нашего полка — медички: санитарки, фельдшера, врачи. Разумеется, все они при соответствующих воинских званиях, начиная от ефрейтора и кончая капитаном медслужбы, гвардии капитаном. Мы — гвардейцы, и полк наш гвардейский, и дивизия гвардейская. У нашей дивизии много заслуг и боевой путь довольно солидный: от Воронежа до Волги и обратно до... Впрочем, об этом после.

Катя идет в окопчик, и девушки скрываются в нем.

— И ты, Андрюха, подсаживайся к нам, — предлагает Фарида.

Я втискиваюсь в проход и закуриваю. В соседнем окопе сержант Усков тихо напевает:

Темная ночь...

Только пули свистят по степи...

«Хорошая песня, — думаю я. — И степь есть, и пули посвистывают». Фарида щебечет без умолку. Вообще ее не особенно трогают всякие тяготы. Она воспринимает все так, как это все преподносит ей жизнь.

— Слышишь, Катька, Усков запел.

Фарида на мгновение замолкает и прислушивается. Я заранее знаю, что она скажет.

— Слушай, Катька, ты любишь такие заупокойные песни? «Только пули свистят... да холодная черная степь», — передразнивает она.

— Хорошо поет наш Усков. — Катино лицо светлеет. — Точно про нас сказано в этой песне.

— Катька, сдурела! — смеется Фарида. Ее откровенный смех смущает нас.

   Почему, Фарида, сдурела? — не очень уверенно спрашивает Катя.

   Почему, почему... Какой прок в песне? Это только до войны пели: «Нам песня строить и жить помогает». И если правду говорить, то я не люблю людей сентиментальных. Подумаешь, расплакался, нюни распустил: «Ты меня ждешь...» Кому надо, подождет. Подумаешь, цаца.

— Да неверно это, Фарида. Песня — это хорошо!

— Кому хорошо, а мне наплевать. Я одну песню только люблю. Знаешь какую? Нет? Вот послушай: «Вдо-оль по Пи-терской...» Во, Михайлов поет. Это да! А остальные ломаного шиша не стоят.

Катя возражает, что-то пытается доказать, но Фарида быстро сбивает ее с толку.

— Тебе, Катька, комиссаром быть, а? — Потом также быстро: — Что принесла? Давай!

И обескураженная Катюша выкладывает из своей сумки медикаменты.

— Песни пока что не для нас. — Фарида высовывается из-под перекрытия и кричит: — Сержант Усков, перестаньте причитать! Здесь не театр и не кладбище! И вообще, соловья песнями не кормят. — Фарида наклоняется ко мне: — Андрейка, миленький, выдь на минутку, мы с Катькой пошепчемся.

И я покорно выхожу, втайне завидуя независимому характеру Фариды.

Витька с Ниной, свесив ноги в траншею, сидят наверху. Я чувствую себя лишним и иду к Ускову. Но мне не суждено было дойти до сержанта. Небо вдруг вспыхнуло багровым сполохом. Немцы перешли в наступление.

Права Фарида — во всяком случае сию минуту — песня не для нас. У нас своя музыка. Особая.

Я уже не помню, сколько времени прошло с тех пор, как грохнули первые пушки. Впрочем, первых пушек не было. Не было и отдельных выстрелов. Все сразу смешалось в один невообразимый гул.

 

Пермь: Пермское книжное издательство, 1966.