Баяндин А. Сто дней, сто ночей. Отчаянная.
Девушки нашего полка


online viagra

Сто дней, сто ночей МЫ ОТСТУПАЕМ ПО ВЫЖЖЕННОЙ СОЛНЦЕМ степи. Далеко на востоке, у самого горизонта, плавает бурая туча. Семушкин говорит, что там Сталинград. Я ему верю, верю во всем, даже в мелочах. Если сложить мои лета и Подюкова, то почти получится возраст дяди Никиты: так зовут нашего старшего товарища — Семушкина.

Минут сорок назад подошел к нам Федосов и спросил, кто из нас до войны занимался спортом. То ли от хорошего настроения, то ли от желания отличиться — только я сказал, что мне приходилось немного работать на турнике, бегать и пинать мяч. Тогда лейтенант направил меня к комбату, а капитан, после того как узнал подробности боя со злополучным танком, похлопал меня по плечу и предложил сесть и выслушать задание.

И вот я иду на одну из дальних переправ, чтобы разыскать старшину с продуктами, которые он должен принести в батальон. Я должен помочь ему, а главное показать дорогу.

Переправа где-то напротив Красной Слободы. Это значит, что мне идти несколько километров.

Холодит. С Волги тянет сырью и запахом нефти. Высоко над головой пролетают снаряды и шлепаются на левом берегу или бултыхаются в Волгу, вздымая кверху водяные столбы.

Я стараюсь ближе держаться к круче, чтобы не угодить под шальную пулю или осколок. Гул бомбежки перекатывается по воде, как пустая огромная бочка по пахоте.

На берегу меня сразу же поражает большое число трупов. Они лежат в самых невероятных позах. Неужели не могут похоронить? Скоро я начинаю понимать, почему их не хоронят.

На «Красном Октябре» идут горячие схватки. Сверху без конца поступают раненые: их выносят на носилках, они бредут сами или ползут на карачках. У всех измученный вид, лица закопчены, глаза воспалены. Весь вспомогательный люд на передовой. Нет свободных рук, чтобы похоронить павших, нет лишних минут. Каждая секунда наших будней здесь заполнена беспрерывным боем, не умолкающим до глубокой ночи, каждый миг — это нечеловеческое напряжение сил, нервов, воли, это смерть.

Простреливаемые места пробегаю с быстротой заправского спортсмена. Благо, что обмотки накручены крепко. Таких мест много. Это овражки, просекающие берег сверху до самой воды. В промоинах также лежат трупы, запруживая сток нечистой воды.

Меня окликает боец, сидящий на камне под самой кручей:

— Браток, прикурить бы дал.

У меня в кармане с недавнего времени лежат спички, но я недовольно огрызаюсь:

   Дай прикурить, а то у меня нет бумажки...

   Раненый я, братишка. Ходить не могу.

Я внимательно гляжу на бойца. Его лицо осунулось, бледные губы вздрагивают, полы шинели, обрызганы кровью. Он жалобно стонет.

   Почему же тебя не перевязали?

   Санитаров не хватает. Вот доплетусь до санбата, там и перевяжут.

Чиркаю спичкой, раненый прикуривает. Я гляжу на него — и ничего не могу вымолвить. У него же ранение в пах!..

Он с жадностью вдыхает едкий махорочный дым.

— Ведь жена у меня, детишки... Не буди-ит она жить со мной. Уйдет, вот те крест, уйдет. Не житье ей со мной!

 

Пермь: Пермское книжное издательство, 1966.